Без тени выдумки

МНОГИЕ факты моей бьющей петергофскими фонтанами биографии по разным причинам остаются как бы в непроглядном тумане. Но всё, что я ещё в состоянии вспомнить, попробую излить. Лаконично, сжато, конспективно.

Фамилия — ЯНИ
Имя — АНАТОЛИЙ
Отчество — ИВАНОВИЧ

Национальность — всемирно-украино-русско-белорусо-болгарин, хотя в одесской областной газете «Знамя коммунизма» («Юг») доцентом Евгением Сергеевичем Пилацким был назван еврейским поэтом. Думая о своей родословной, осмелюсь заявить, что мне повезло стать широким и смешанным лесом из многонациональных деревьев и кустов, крепким и многоствольным лесом, взращённым моими предками.

В разное время печатался в масс-медиа (СМИ): журналах «Огонёк», «Всесвіт», «Горизонт», «Дон», «Крокодил», «Мир Паустовского», «Меценат и мир», «Семейный консультант», «Родник», «Фонтан», «Літературна Одеса», «Вольный город», «Порядок», газетах «Литературная газета», «Неделя», «Литература и жизнь», «Комсомольская правда», «Комсомольская искра», «Знамя коммунизма», «Юг», «Ах, Одесса», «Одесса многонациональная», «Одесский вестник», «Одесские известия», «Вечерняя Одесса», «Гласность», «Жизнь на пенсии», «Мы», «Моряк», «Морские ведомости Украины», «Роден край», «Клюква» (Москва), «Черноморский гудок», «Черноморский маяк», «Вперёд», «Джутарка», «Антарктика», «За наукові кадри», «Кадри будовам», «Городской электротранспорт», «Муза», «Львовская правда», «Орловский вестник», «Правда Украины», «Рабочая газета», «Молодь України», «Порто-франко», «Перекрёсток интересов», «Парк юмора», «Грозненский рабочий», «Советская Абхазия», «Бакинский рабочий», «Таганрогская правда», «Позиция», «ТВ плюс МИР», «Обо всём», «Рыбак Литвы», «Рыбак Сахалина», «Боевое знамя» (Уссурийск), «Окна», «Форточка», «Колесо смеха» (Санкт-Петербург), «Доброе дело»… Все издания трудно перечислить.

Некоторые мои стихи и поэтические переводы (а их неисчислимое множество) читал гостивший в Одессе поэт, член Правления Московских писателей Алексей Яковлевич Марков, очень удивляясь тому, что в одесском книжном издательстве «Маяк» не пожелали издать мой сборник стихов. Алексей Марков напоминал мне старого мельника, голова которого вместе с пышной бородой были покрыты густой мукой седины.

Фамилию мою можно встретить во многих художественных произведениях, раскрыв, например, серию очерков Александра Куприна «Листригоны» (1907–1911), посвящённых бакалавским рыбакам. В главе «Варварство» Александр Иванович писал: «Но вдруг я невольно оборачиваюсь назад и замечаю, что Христо Амбарзаки подзывает меня к себе глазами. Он не один, с ним сидит мой атаман и учитель Яни».

Куприн любовно изображал людей труда, их жизнь и работу, мужество, душевную красоту, и эта трёхбуквенная фамилия фигурирует у него многократно: «Мы выносим вместе с Яни сети на берег», «Я помогаю Яни приводить сети в порядок», «Яни приносит корзину, и с вкусным чмоканьем летят в неё охапки большой мясистой рыбы, от которой так свежо и возбуждающе пахнет», «Штаны и куртки у нас мокры, а у Яни запуталась в усах и бороде рыбья чешуя, и от нас ещё идёт запах моря и сырой рыбы», «Яни, который вместе с ним относил и прятал корзину, сидит около меня и едва слышно бормочет в чашку с кофе: «Тысячи две, и все самые крупные»…

Когда я читал эти строки, купринская кефаль мне казалась поэзией, лунным гипнозом, рыбацким парусом на горизонте, пульсирующим живым серебром в непостижимом тумане.

Тут можно вспомнить и поцелуйные стихи Аполлона Майкова (1821–1897) из его цикла «Новогреческие песни»:

Поэт с божественным именем олимпийской религии любил мою фамилию. Встречается она и в стихотворении Аполлона Николаевича, посвящённом клефтам — грекам, воевавшим за освобождение Греции от турецкого господства в 20-х гг. ХIХ в. Плут-албанец перехитрил большую группу плывущих на корабле клефтов, пристав к маленькому и голому острову, чтобы они, дескать, погуляли, пока уймётся гроза, а сам со всем их богатым имуществом уплыл. Вернулся лишь через 40 суток. И что же он видит?

Что и говорить? Прискорбнейшая история!

К сожалению, мало у кого, кто неплохо знает меня, может возникнуть желание написать обо мне хотя бы куцую заметку. Поэтому я вынужден сам о себе замолвить словечко, то есть придётся написать о себе самому «собственноручно», как говорят менты, со своих же слов.

Мне думается, что глубоко заблуждаются те, кто считает, будто автобиография должна состоять из описания самого себя. Нет, литературный автопортрет не может не вбирать в себя описания всего, что видишь и постигаешь, с чем сталкиваешься, что тебя окружает, пусть даже, казалось бы, и пустяков, так или иначе влияющих на дни твоей жизни. Иногда невольно коснёшься и деятельности государственных властей, хотя считаешь себя человеком, очень далёким от политики.

Мне почему-то думается, что чересчур частая смена вождей в правительстве не сулит ничего хорошего в обществе для простого люда. Сталин был у власти три десятилетия, Хрущёв — одно, Брежнев — почти два. Умер Леонид Ильич 10 ноября 1982 года. В парткругах его называли «балериной» за отсутствие инициативы. 12 ноября 1982 г. генсеком стал Юрий Андропов, которого сменил затем Константин Черненко. Неизлечимо больной Черненко, отравившись в Крыму недоброкачественной копченой ставридой, подаренной ему председателем КГБ СССР Виталием Васильевичем Федорчуком, должен был замещать столь же неизлечимого генсека Андропова. На траурной церемонии прощания с умершим в 1984 году Андроповым телезрителей поразила болезненная немощь Черненко, который скончался в 1985 году. В марте 1985 года Генсеком избран 54-летний Михаил Горбачёв.

В то время, помнится, я писал:

Сияющий солнечно-рыжей кляксой необычной пигментации на челе новый мистификатор народного благосостояния, которого назвали в народе Горбатым, затеял дикую перестройку, завершив её распадом СССР.

По-моему, опасно перестраиваться и писателю. Хочется писать смелее, оригинальнее. Иногда сам себе даёшь совет: «Хватит шаблонов! Долой заимствования и подражания! Нужно идти дальше!» Но подобное усердие и рвение может привести к описанию осени способом Вознесенского: «В прозрачные мои лопатки вошла гениальность, как в резиновую перчатку мужской кулак». И если правда то, что по конгломератству Андрея Вознесенского Майя Плисецкая с её модильЯНИстой шеей — это Марина Цветаева балета, если правда, что Вознесенский-архитектор, по мовистской выдумке Валентина Катаева, является Артюром Рембо, написанным Рублевым, а не сонетом Шекспира, написанным копытом коня в яблоках, то пусть моё перо и мой стиль станут жгучей смесью вдохновения Эдгара По с его каркающим, невермористским «Вороном», Гарсиа Лорки и Акутагавы Рюноскэ вместе с шелестящими шармами и шаржами Шарля Бодлера и Юрия Олеши, расцвеченными красками Репина и Гойи, Кукрыниксов и Ренуара…

Автобиография у меня достаточно богатая и разнообразная: пишу различными авторучками (пока не кончится заправка) и автоматически завоёвываю авторитет среди знакомых, но автографами не сорю. Нередко пользуюсь городским автотранспортом, иногда езжу по автомагистралям и рельсам. Живу в век автоматики. Когда служил в армии, вынужден был дружить с автоматом. Сотрудничал и с автономными республиками: переводил стихи нерусских поэтов, чеченских, например, а также могу перевести и старушку через улицу, если она попросит. Собственного авто нет, автомобилизмом не занимался, хотя в 1972 году попал в автомобильно-дорожное происшествие. В это время о моих произведениях никто не говорил, будто они написаны ногой, так как в период интенсивного творчества моя нога была закована в панцирь гипса.

Когда сатирических миниатюр у меня накопилась целая вереница стопок — пухлых «Папок для бумаг», лежащих на полу в углу подсобки высотою с мой рост, и десятка два «Общих тетрадей» по 96 листов каждая, я стал подумывать о том, что в одиночку смеются лишь отпетые эгоисты типа жалких гоголевских плюшкиных, бальзаковских гобсеков или мольеровских гарпагонов (богатый старик Гарпагон хранил деньги в шкатулке, зарытой в саду), и рискнул, истратив деньги на конверт, послать четыре четверостишия в журнал «Дон», другие — прямо в «Литературную газету» телеграммой, которая обошлась «в копеечку». Скромность не позволяет распространяться о том, что не прошло и двух лет, как эти собственные стихи мои были опубликованы, и я получил гонорары: «Ростиздат» прислал мне 27 рублей 36 копеек, а с Цветного бульвара, где расположено издательство «Литгазеты», пришло всего лишь на 17 копеек меньше, хотя в «Клубе 12 стульев» строк было пропечатано чёрным по белому ровно вдвое меньше, чем «В курене у Щукаря». После публикаций меня кое-кто заметил и назвал «энтузиастом юмористического жанра». Возможно, из зависти.

Желая установить литературный рекорд и попасть в книгу Гиннесса, хотя не знаю, как это делается, я, кроме мальчишеской сказки «500 шляп Алика Платонова», кроме ряда стихозагадок, басен, акростихов, скороговорок, эпиграмм, написал ещё и 500 анекдотов под названием «Крысы играют в футбол», и 500 поэтических пародий «Карманы в черепе», и 500 палиндромов «Шалаш перевёртышей». Свой первый палиндром создал ещё в младенчестве, когда мне не было и годика: «Ма-ма! Ам! Ам!» Рассыплю здесь, как алмазы, всего лишь сотни две своих перевертней, добытых из кимберлита моей вулканогенно-алмазоносной головы:

Читать подборку палиндромов Анатолия Яни

Надеюсь, вы не могли не заметить, что читаемые по буквам фразы-алмазы являются «рачьими», то есть читаются и справа налево. Но в полиндромах нет свободы языку!

Как-то раз мне взбрела в голову идея собрать 500 фольклорных скороговорок. В процессе их сбора сами собой записались строки:

Позволю себе привести здесь ещё парочку своих скороговорок:

А ещё в качестве коллекционера я собрал три сотни венков сонетов различных поэтов ХХ века: от русского венка Макса Волошина, написанного в 1909 году, до опубликованного в газете венка сонетов Анатолия Яни «На струнах трепетных гуслей».

Непревзойденным рекордсменом по количеству созданных венков (более полусотни!) является бежавший из концлагеря, эмигрировавший в Болгарию, изучавший славистику в Софийском университете македонский поэт Венко Марковски, с которым я переписывался. Созданные им на болгарском языке «акровенки» посвящены великим людям: Байрону и Бетховену, Пушкину и Паганини, Бальзаку и Гейне, Данте и Достоевскому, Эдгару По и Сервантесу, Тагору и Льву Толстому, Уитмену, Шиллеру, Тарасу Шевченко…

Но я забыл написать о самом главном.

Биографии всех великих юмористов начинались всегда с того, что они прежде всего рождались. И в этом смысле я ничем не отличаюсь от великих юмористов. Да, у меня всё начиналось с того, что я почти неожиданно (доля случайности в этом тоже есть) появился на белый-белый свет, по словам мамы моей Галины Даниловны, в девять часов утра по местному времени и, согласно метрики, в самый разгар весны, в Одессе, в тот апрельский день, когда моя мама уже прочитала роман «Двенадцать стульев». Это было через три года после того, как в Москве вышел четырёхтомник произведений двух брызжущих остроумием смехачей-одесситов.

Исходя из этого факта, можно считать, что у меня было два крёстных отца, имена которых известны не только в Одессе: бывший работник чертёжного бюро и телефонной станции Ильф и его коллега по перу, бывший инспектор уголовного розыска Евгений Петров. А мой родной отец в период моего появления на свет, как и многие другие отцы в подобной ситуации, стоял под окнами роддома на улице Комсомольской и кричал: «Покажи его!»

Итак, девять часов утра. Звёзд в небе в такое время, конечно, не видно. Поэтому я не сумел родиться под счастливой звездой, чтобы во всём иметь удачу и успех. К тому же, явился в мир я не в сорочке, а голым. Так что моей счастливой рубашкой был лишь воздух, из которого впоследствии я черпал темы для своих стихов. Некоторые из них посвящены и тайне моего рождения.

Родился я накануне войны, которую не вычеркнуть из памяти.

Ползункового возраста своего почему-то не помню: в ту пору память была совсем ещё нетренированной, не могли же уже тогда начинаться симптомы склероза. Возможно, могло повлиять то, что, когда я ехал, будучи младенцем, в железнодорожном вагоне, при крушении поезда мне на голову вроде бы свалился с верхней полки утюг, кажется, никелированный, точно не помню.

Науки детского сада не проходил. Моей самой первой няней и воспитательницей была госпожа Война. Потом и других воспитателей было немало. Среди них, конечно же, Гоголь, которого Достоевский назвал писателем «первым в мире по силе и глубине смеха (не исключая Мольера)», Сервантес и Свифт, Салтыков-Щедрин и Чехов, Ф. Вийон и О. Генри, Исаак Бабель и Саша Чёрный, Рабле и Гашек, Зощенко и Остап Вишня, Чапек и Тэффи, два друга Аркадия: Бухов и Аверченко… Всех сразу и не вспомню, но хорошо знаю, все они здорово умели смеяться. Я же смеяться не умел, почти всегда был замкнуто задумчив и серьёзен. Думаю, что это из-за того, что родился с некоторым опозданием.

По эпохальному плану, по генеральному проекту или гениальному замыслу моих родителей я должен был родиться 1 апреля, а получилось на 9 дней позже. Я ничего не придумал: так записано в моём паспорте. Кстати, поэтесса и переводчица Белла (Изабелла) Ахатовна Ахмадулина тоже серьёзна, вдумчива, изысканно сосредоточена по той же причине: она тоже родилась 10 апреля, правда, ровно на четыре года раньше, чем я, и не в Одессе, а в Москве. В 1922 году, но тоже 10 апреля родилась хорватская поэтесса Весна Парун, автор «Чёрной маслины» (1955), «Заколдованного дождя» (1969). Ещё раньше (1895) в Царском Селе (ныне г. Пушкин) в этот же день родился поэт и переводчик Всеволод Рождественский… 10 апреля — день рождения лингвиста, литературного критика и поэта Константина Аксакова (1817–1860), автора детской песенки «Мой Лизочек» (1836), на слова которой написал музыку П. И. Чайковский:

Эти нежные, милые и забавные стишки до того мне нравились, что хотелось подражать им. И я в пору моего студенчества сочинял и распевал множество разнообразных экспромтных вариантов, шутливо-фривольных, дразнильно-подражательных куплетов, львиная доля которых выветрилась из памяти, позабыта, позаброшена и давно затеряна. Но так как Константин Сергеевич посвятил своей любимой (кажется, своей сестре) семь куплетов, я тоже ограничусь этим количественным числительным:

И всё-таки я горжусь тем, что сумел родиться именно 10 апреля, потому что в этот день все улицы Одессы увешивались красными флагами: к моему дню рождения советские войска очистили мой город (Одессу-маму) от фашистов.

А может, всё-таки опоздал родиться не на 9 дней, а лет этак на сто с гаком? Жаль, что не смог свидеться с самим Пушкиным и по его совету написать «Ревизора». Уж я бы рассказал всему миру, что никакой дуэли у Пушкина не было. Дуэлей в темноте не бывает, а 27 января после 17 часов в Петербурге темно! Пушкина просто подло убили, как Гарсиа Лорку, стихи которого я старательно переводил на русский язык. Теперь же мне не светит хоть несколькими строками попасть когда-либо на полосу «Ревизора» в «Литературной России», откуда литконсультант — некая Е. Ланкина — сообщила в своей «похоронке» о «крайней перегруженности почтой отдела писем», из-за чего пародии мои ей показались «недостаточно правомерными»… Думаю, что вывод этот абсолютно не правомерен, т. к. я пародировал сотни авторов, ни один из которых ею не назван. А передразнивал я Ахматову и Блока, Маяковского и Пастернака, Роберта Рождественского и Новеллу Матвееву, Семёна Кирсанова и Андрея Вознесенского, Илью Сельвинского и Людмилу Щипахину…

Итак, когда я родился, известно. Но когда родилось во мне желание писать, в паспорте не указано. Вероятнее всего, возникло оно, как и у многих нормальных детей, в двухлетнем возрасте, когда, помню, одолевает страсть исписать химическим карандашом все стены, двери и всё прочее, что сгоряча попадётся под руку. И за это мы, дети, получали свои первые гонорары — хлёсткие удары ремнём, звонкие подзатыльники и шлепки.

На каких только предметах не писал одно из слов Поль Элюар! А я в раннем детстве, узнав от дворовых пацанов, как пишется одно из слов (первая буква напоминала вышитый на подушке крестик), чертил его на маминой розовой пудренице, за что три дня не мог сесть на мягкое место: так «обременил» меня отчим.

И всё-таки я продолжал писать. И искал рифму к слову «пудреница» — в мине «мудрой лица» от «луковицы» и «пуговицы» до «путаницы» и глагола «перепугиваться».

Одно из своих сатирических стихотворений как-то раз посвятил своему дяде Лёне, после чего этот дядя мой почему-то стал неимоверно ругаться, злобно кусать себе ногти, с перекошенным от гнева лицом в эти минуты отчасти смахивая на Гитлера, и всю мою тетрадь со стихами сжёг в печке. Так я стал «популярным» поэтом в своей семье, сразу поняв, что «легкий» жанр — дело нелёгкое. Мой юмор довёл моего дядюшку до белого каления, а меня — не только до газетных публикаций, но и до филфака госуниверситета, который, несмотря ни на что, я окончил с довольно-таки синим, как море, дипломом, так как охотиться за красным мешали мне прущие из меня нелицемерные эпиграммы, посвящённые моим преподавателям. Например, на декана филфака, члена Союза писателей СССР Ивана Михайловича Дузя:

До 16 лет я носил фамилию Платонов, а имя — Алик. В школе, в пионерских лагерях меня звали Платошей. Потом узнал о писателе Андрее, сменившем свою фамилию Климентов на фамилию Платонов (по имени отца). В Краснодаре молодой, 22-летний воронежский студент Андрей Платонов издал книгу стихов «Голубая глубина» (1922).

Мне так хотелось приобрести это издание, что даже сами поиски платоновского стихосборника стали темой моих стихов, записанных в голубом блокноте:

Помнится, меня поразили поэтические строки Андрея:

Они мне так понравились, что я принялся писать пародию на Платонова!.. Назвал ее так: «Воробьи, голуби, коршуны». Вот одна из шести пародийных строф:

Писать я любил, хотя ничего хорошего это писание мне не прочило. И, чтобы как-то затормозить процесс ежедневного писания, старался всячески отвлекать себя, усердно занимаясь рисованием, фотоделом, коллекционированием марок, монет, венков сонетов, игрой в шахматы, иногда прыжками в длину и в высоту с разбега, волейболом, боксом и даже плаванием… Между прочим, получил мимоходом уроки плавания лично от Владимира Платонова, который приходится мне братом со стороны отчима. Теперь этот Владимир Николаевич, который был мальчиком-одногодком, является первым вице-президентом Национального олимпийского комитета Украины, профессор, лауреат Госпремии, почётный доктор зарубежных университетов…

Я плавал по тригонометрии. Но всё равно писать приходилось много: в школе — сочинения, в вузе — курсовые работы, потом — дипломную, на работе — заявления, объяснительные записки по поводу опозданий, отчёты по командировкам и выполнению соцобязательств, рекламные объявления для фонарных столбов и редакций газет, стихи для различного ранга стенгазет и многотиражек, за что меня нередко обзывали «художником слова».

Испробовав действенность своей сатиры на родном дяде, я продолжал сочинять её в школе, смело оттачивая своё перо на одноклассниках, чем вызывал бурю негодования, так как скверные поступки и дурные привычки, словно бабочек, накалывал на остриё пера. В ответ на эту мою коллекцию многие «мотыльки» бросались в драку, и я изобрёл псевдоним «Копьё», но преподаватель русской литературы Александр Давыдович Бакалинский забраковал его, утверждая, что, во-первых, чересчур нескромно приравнивать себя к Шекспиру, фамилия которого в переводе с английского означает «потрясатель копья», а, во-вторых, ни одна редакция не будет рассматривать рукописи, если автор — лицо среднего рода — «Копьё». В третьих, уж больно этот псевдоним напоминает известного французского писателя, члена Французской академии Франсуа Эдуара Жоакена КОППЕ (1842–1908). Кстати, одно из его стихотворений — «Смерть птиц» — я перевёл на русский язык:

Через некоторое время я, сделав подстрочник с французского, уговорил своего друга, украинского поэта и медика Дмитрия Шупту перевести это стихотворение на украинский язык:

Этот перевод Дмитрия Романовича мне так понравился, что я тут же сделал свой экспериментальный экспромт, попробовав перевести французские стихи обратно, то есть с украинского перевода:

Окончив среднюю школу, я стал редко смеяться, редко писал, и постепенно вместе с этим редкими становились мои волосы, о которые раньше я мог сломать не одну расчёску. Бабушка готовила мне редкую кашу, и мне хотелось читать редкие книги.

Любовь к книгам передалась мне по наследству от прадеда Феоктиста Васильевича Чумакова, который работал переплётчиком у помещиков на Кировоградщине. (Надо учесть, что Кировоград назывался Елизаветградом, где жили малороссы, т. е. украинцы). Так что умение приобретать «вкусные» книги живёт в моих генах. Но это далеко не единственное моё умение. Ведь я ещё умею пускать мыльные пузыри, надувать воздушные шарики, ездить на велосипеде, смотреть телевизионные передачи, есть пирожные, пить чай, решать кроссворды, стоять в очередях, жарить картошку с яйцом, стирать носки и носовые платки, почти ежедневно бриться электробритвой «Агидель», получать гонорары в 113-м, а потом в 15-м отделении связи, играть чужими картами в подкидного дурака. (Последним умением пользуюсь крайне редко). В свободное от получения гонорара время сочиняю импровизированные жалобы и стихи, некоторые из которых доходят до живого читателя. Умею и разговаривать по телефону, если он не сломан.

Но чаще всего смеюсь сам над собой. Ну, посудите сами, разве это не смешно: не употребляю веселящих напитков и даже не курю, потому что на это не хватит ни времени, ни денег? Да, не курю и не пью, но морально неустойчив: люблю себя, пожалуй, больше, чем прекрасных женщин и легкокрылого Пегаса. И это вполне естественно, ибо кто не любит себя, тот и не любит писать о себе, что я и делаю.

Если вы ещё не читали уймы моих произведений, то это пробел в вашей, а не в моей биографии. Поторопитесь его восполнить, приходите ко мне в гости — в моё Гнездо Солнца на девятом этаже на улице Вильямса — и я дам вам какую-нибудь из своих рукописей, но с условием, что вы будете её читать, не выходя из квартиры, причём, когда будете читать мои юмористические вещи, я поручу своим двум дочерям и двум сыновьям, чтобы они щекотали вам подмышки и пятки. Уверен, что хохот будет греметь гомерический, низвергаясь из горла и глаз, как летний ливень с круглыми нафталининами дерзкого града, танцующего на крышах и капотах автомобилей. Хотелось бы, чтобы детей у меня хватило на всех читателей, чтобы всем было смешно.

— Ой, Сашенька, Анечка, Роксана, Ванюша! Что вы делаете? Ха-ха-ха! Прекратите щекотать мои пятки! Ведь я сейчас пишу автобиографию, и мне совсем не до смеха. Автобиографию эту потребовали на работе для моего личного дела. Конечно, там уже есть некоторые записи обо мне. «Образование — высшее. В работе активен. С начальством почтителен. Непримирим к хамам. Конфликтен с алкоголиками. Не любит бюрократов и всяких мошенников, аферистов, авантюристов, жуликов, прохвостов и прощелыг». Но мне предложили ещё кое-что добавить, расширить записи, а я всегда исполнителен.

После школы-десятилетки, которую окончил с юмористическим внеклассным уклоном, получил голубой аттестат зрелости и хотел поступить во ВГИЛЮ (Всесоюзный государственный институт лирической юмористики). Перерыл все справочники, но такого вуза нигде не обнаружил. «Что ты ищешь?! — удивлялись все. — Ну, и юморист же ты!».

Хорошо известно, что, сколько ни разбавляй молоко водой, лучше оно от этого не станет. Поэтому я выбрал короткую форму юмора. Хотя понимаю:

Как-то раз один из поэтов предложил мне написать отзыв на его стихи: «Черкни хоть пару слов!» Я ответил: «Пару слов не могу. Могу пару строк!» И возникла «Микрорецензия»:

Откуда у меня эта тяга к юмору, не знаю, во всяком случае, по наследству не передавалась: в семье явных сатириков не было. Разве что могло чуть повлиять на меня то, что мой отчим Всеволод Емельянович Платонов в день получки рассказывал анекдоты? По-моему, анекдоты — незаменимая питательная среда для юмористического жанра.

Юмор всегда силён народностью. Поэтому люблю Насреддина во всех его 23 лицах. Возможно, моя судьба невидимыми нитями через неизвестное мне родословное древо связана и с габровцами, если предположить, что мои дальние предки болгары были ЯниЕВЫми, а потом окончание фамилии, напоминавшее подругу Адама — Еву, отпало.

Как и многие соученики и сокурсники, я пользовался шпаргалками, чтобы не слыть «белой вороной», которую всё равно перекрасят. Учил теорему Пифагора, но как ею пользоваться, когда едешь, например, в переполненном пассажирами троллейбусе, до сих пор ума не приложу. Когда служил в армии, знание теоремы Пифагора тоже ничем не помогало.

После окончания Одесского госуниверситета имени лауреата Нобелевской премии патолога Ильи Мечникова получил право учить других русскому языку и литературе, но был уже на грани юмора. Раньше в редакциях мне часто твердили: «Печатать пока рановато». Теперь говорят: «Жаль, что эти стихи не печатали раньше!». Но основная причина того, что печатаюсь мало, заключена не в этих фразах редакций, а в трудностях с бумагой и с местом в газете, особенно если она гонорарная, а также в неумении вертеться лисой и спонсироваться.

Однажды вместо того, чтобы стать по призванию «инженером человеческих душ», я стал вдруг по необходимости инженером водного хозяйства. Знакомясь с работой водокачек, водонапорных башен Рожновского, артезианских самоизливающихся скважин, колодцев и прочих систем водоснабжения, я научился одновременно включать и выключать фонтаны красноречия и весёлых стихов. Может быть, поэтому женился на женщине, которую случайно встретил у фонтана. С грустью констатирую, что мне уже не 22 года, когда я встретил «Рассветную Зарю». Так я называл незнакомку, не зная даже имени её.

Иногда писал так увлечённо, что мне говорили, будто я расту и становлюсь лицом похожим на Оноре де Бальзака, автора грандиозной эпопеи из 90 романов и рассказов — «Человеческой комедии». Я же только мечтал поменять часть своих накопившихся рукописей, чтобы не захламлять ими квартиру, на макулатурного Дюма-отца.

Когда я бываю на улице Пушкинской, где расположена в доме № 15 гостиница «Красная», я непременно вспоминаю, что ровно за сто десять лет до моего рождения великий реалист Оноре написал роман «Красная гостиница» (L’auberge rouge», 1831), и про себя, то есть в самом нутре души называю эту старинную одесскую гостиницу отелем имени Бальзака.

Работая инспектором облкниготорга, я имел бесстыдную неосторожность предложить администрации отеля похлопотать об издании в одесском издательстве «Маяк» произведения Бальзака, возможно, на нескольких языках с тем, чтобы его приобретали интуристы.

— Ну и юморист же ты! — услышал я в ответ, и мне долго втолковывали, что до революции гостиница называлась «Бристолью» в честь крупного порта в Великобритании, а после революции переименована в «Красную» в честь Красной армии, Красного знамени как символа революционной борьбы, Института красной профессуры, Красной площади и Красной Пресни в Москве, а отнюдь не в честь сомнительной «краснопёрки», которую я ловлю в пресной и мутной воде буржуазного сочинителя, после чего меня пренебрежительно назвали «бальзаковедом гостиничного типа», хотя я жил со своей бабушкой Евдокией Феоктистовной Севко в крохотной, узкой и сумрачной коммуналке, где под нашими выходящими на веранду окнами бегали и судачили, почёсывая зубы и перемывая нам косточки, члены пяти семей.

Как-то раз цыганка нагадала мне у входа в Центральный универмаг, что я буду жить ровно сто лет, но я не прожил ещё обещанного ею срока. Так что никакого перерасхода лет или, как говорят в торговле, растраты я не совершил. Стараюсь быть экономным. А поэтому пора закругляться или, как говорил Козьма Прутков, заткнуть фонтан автобиографии: и автобиофонтану нужен отдых.

Трудовая книжка лучше меня расскажет, где я трудился согласно штатным расписаниям и какие должности занимал. А юмористом работал внештатно. Писать старался всё всерьёз, но глубокомыслию постоянно мешал неисправимо юмористический наклон моего пера. Учтите это и отнеситесь ко мне вдумчиво. Прошу, пожалуйста, не покатывайтесь со смеху, не заливайтесь руладами безудержного веселья, не бурлите гейзерами юмора и сатиры, потому что фонтан моей биографии во что бы то ни стало должен стать незамутнённым, живительным источником бодрости, входящим на 99% в состав моей солнечно-пунцовой крови, красной, как бальзаковская гостиница.

Думаю, что настроченного здесь пока вполне достаточно для того, чтобы читателю не стало скучно и чтобы я при этом хоть как-то заявил о себе.

За реалистичность всего вышеизложенного РуЧаЮсЬ и РаСпИсЫвАюСь:

А. ЯНИ

31 декабря 1986 года, 23 часа, Одесса