С дочкою гуляю по бульвару.
Но прохожим это не по нраву,
Вновь язвят: «Глядите! Старый чёрт
Рядышком с молодушкой идёт!..»

«Да, любви все возрасты покорны, —
Слышен голос женщины-валторны
В пепельно-лиловом парике. —
Им бы в лодке плавать по реке!..»

«Видно, у него у моря дача,
К деньгам потянулась, не иначе.
Повезло!.. Ведь если он помрёт,
Всё богатство к этой перейдёт!..

Долларов, пожалуй, тысяч триста! —
Шепчет краля возле «Интуриста». —
Мне б такого хахаля найти —
Я была б на правильном пути!»

Мне ж смешно. От реплик молодею
И, гуляя с дочерью своею,
Ощущаю, что совсем не стар.
Завтра с внучкой выйду на бульвар.

Кто-то лезет ко мне, как к банкиру,
И протянута к горлу рука:
«Получаешь ты скоро квартиру?
Ставь-ка ящика два конька!»

Но в месткоме опять проволочка,
Хоть каких только справок там нет!
Стала слишком задумчивой дочка,
Словно ей не одиннадцать лет.

Лишь трёхмесячный сын мой, не зная,
Что на кладбище мама лежит,
Пьёт остатки прозрачного чая
Без особых пока волокит.

Полученьем квартиры измучен,
Бьюсь у пропасти на краю.
А вокруг все галдят: «Ты — везучий!
Ты — счастливчик! Ты — ангел в раю!..

Далеко ли квартира от моря?
Заживёшь ты, не зная тоски!..»
Я же только рыдаю от горя.
Сердце болью зажато в тиски.

Душа, зачем ты бредишь чистотой,
Желая петь, как птицы на рассвете,
Цвести, как сад весенний, молодой,
И беззаботно хохотать, как дети?

Душа моя! Разбитым кораблём
Зачем скрипишь над горестной волною?
Дрожишь подбитой ласточки крылом?
И кто, скажи мне, этому виною?

Душа, зачем опять летишь ты вдаль
Письмом в нераспечатанном конверте?
По клавишам машинки бьёт печаль,
Как дятел приближающейся смерти.

Писать о грустном, говорят, нельзя:
Должна, мол, радость литься в стихоречи…
Но снится мне: на кладбище друзья
Несут меня, под гроб подставив плечи.

Задыхался я, как ландыш в аммиаке,
Многолетней коммуналки жалкий раб,
А вокруг меня визжали, как собаки,
Злые твари: Мельничучка и Хараб.

Это были гениальные писаки
Гнусных кляуз и нахальной клеветы.
И казалось, что не выплыть из клоаки
И не выбраться из горя и беды.

Но как в жаркий день глоток воды из фляги,
Мне фортуна подарила после мук
Дом с балконом, где не воют, как собаки,
Злые твари: ни Хараб, ни Мельничук.

Светит солнце. Перестал я жить во мраке.
Выхожу я на цветущей жизни луг.
С поля зрения исчезли две собаки —
Твари злые: и Хараб, и Мельничук.

Мой адрес — это не Союз Советский —
А мир из лунных бликов и листвы,
Не берег африканский иль турецкий,
А Украина. Догадались вы,

Где я живу? На улице Баллады.
Соседи — Жак Превер и Жан Кокто.
Мой адрес — место, где поют цикады,
А не проспект, где бегает авто.

Живет со мной почти что рядом Тютчев.
Вот он стоит у лесополосы.
Как с ним дружу я? Вы об этом лучше
Спросите у него, певца грозы.

Я, может, с вами встречусь в час полночный,
Узнаю вас, покину свой шалаш.
Хотите вы узнать мой адрес точный?
Пожалуйста! Возьмите карандаш!

Диктую: золотые звёзды в небе,
Безмолвный ветер лунною порой,
Огни пунцовых маков в жёлтом хлебе
И лай собак — вот адрес точный мой.

Чем пахнет молния?
Жасмином влажным
Иль завитушками
Весёлого младенца?
На что она похожа?
На ветки дерева без листьев?
На кровеносные сосуды
В учебнике по анатомии?
Чьё острое перо, какой художник
Её прочерчивает в небе
Тушью синей?
Не гром ли?
Нет, скорее он —
Охотник с мощною двустволкой:
Шарах! — и молния убита.
Лишь в памяти
Узор остался.

#(Сонет, написанный белым стихом)

На первом курсе, помнится, Бабайцева
(О Пушкине курс лекций был окончен)
Меня спросила: «Ваша как фамилия?»
Я, улыбнувшись, ей ответил: «Яни».

— Чему вы улыбаетесь? — сурово
Бабайцева взглянула на меня.
— Доволен я, что хорошо ответил
На тот вопрос, который первым был.

А это ваш второй уже вопрос,
И с ним я тоже справился, не так ли?
— Ну что ж, давайте мне свою зачётку!

«Отлично» вам я ставлю с удовольствием.
Вы знаете, на улице так скользко.
И вы меня проводите домой.

Там, где цветут каштаны серебристо,
Я встретил в переулке Маяковского
Вихрастого Володю Яворивского
Он мне напомнил графа Монте Кристо.

Берёт он мотороллер за рога —
Седлает двухколёсного Пегаса.
Читая «Завещание» Тараса,
Как держит крепко руль его рука!

Решил он заострить стрелу пера
На оселке мятущегося сердца.
Начало мая. Гром гремит усердно.
В нём слышен рёв Тарасова Днепра.

Куда же это Явора влечёт?
Не сдан по философии зачёт.

>31 августа в 23 часа 14 минут

Как порох, рассыпаются слова.
Забыл я даже, что такое шутка.
От новостей кружится голова,
И на сердце от сообщений жутко.

В душе водоворот беды взбурлил,
И он страшнее бурь и ураганов.
Слепя гордыней безрассудных сил,
Вселилось верхоглядство в капитанов.

Наверно, в трюм глядели, как в трюмо.
И вот сидят как тени херувимов.
В душе оставив боль, словно клеймо,
Отчалил в вечность пароход «Нахимов».

Водолазы подняли куклу
С затонувшего парохода.
Кто играл с ней, смеясь, в каюте,
Невозможно теперь узнать.

Возле трапа рыдает кукла
Сокрушённо слезами моря.
Водолазы глядят на куклу —
И сжимает сердце печаль.

>— Расскажите про покупки!

Купить и чёрта, слышу, можно.
Но убеждался я не раз:
Тушь для ресниц купить несложно —
Не купишь свет любимых глаз.

Смотри: на горизонте солнце,
Как торт в кондитерской, лежит.
Но этот торт не продаётся,
Продаже он не подлежит.

Не продаётся запах моря,
Его я в памяти храню.
А разве купишь слёзы горя,
Когда опять бомбят Чечню?!

>«Проклятая гадина! — взвизгнул он и в исступлении, какого никогда ещё не видели,

Грудь у горца светлей, чем у Данко.
Стервенеет вокруг сволочьё.
Целят в сердце чеченца из танка.
Мне же кажется, будто — в моё.

Каждый мальчик в Чечне стал серьёзным,
С малых лет озабочен войной:
Ведь взрываются бомбы над Грозным.
Мне же кажется, что — надо мной.

Изверг выступил в телеэфире:
Ненавистна ему Чечня.
Он замочит чеченца в сортире.
Мне же кажется, будто — меня.

Бандитизм восседает на троне,
Учинять продолжая погром.
Бомбы рвутся в Шалинском районе,
Мне же кажется, будто — в моём.

Вот и Грозный всецело разрушен,
И Аргун полыхает в огне.
По чеченцам палят равнодушно.
Мне же кажется, будто — по мне.

Генералы скрывают потери —
Им бы лишь поразвлечься в бою.
Дочь чеченца насилуют, звери,
Мне же кажется, будто — мою.

Кровь чеченцев пролили — и рады.
Сколько лет будет длиться разбой?
В дом чеченца попали снаряды,
Мне же кажется, будто бы — в мой.

Набирает стрельба обороты —
По Чечне бьют наводкой прямой.
Мир чеченца бомбят самолёты,
Мне же кажется, мир этот — мой.

На чеченцев напали пигмеи,
Облачённые в танков броню.
Неужели никто не сумеет
Защитить от мерзавцев Чечню?!

#Подражание Эдгару ПО

Как-то раз во время стресса
(Спит, казалось, вся Одесса)
Постучался громко кто-то
В дверь железную мою.
Не милицию ли это
Натравили на поэта
И сказали, будто где-то
Мысль я странную таю?
И шепнул я: «I love you!»

Посмотрел в глазок я круглый —
Показалось: чей-то смуглый
Лик стоял там, на пороге,
С автоматом на груди.
Дверь открыл я сразу резко
Так, что звякнула железка.
— Никого, — сказал я дерзко, —
Хоть шаром тут покати!
Сгинь, видение, уйди!..

Всё же слышу среди мрака
Стук. Не дождик ли заплакал?
Дождь, наверно, на карнизы
Сыплет слёзы, как зерно.
— Проверять тот стук не стану! —
Вслух я выпалил дивану! —
Погрузился бы в нирвану!
Толку что смотреть в окно?
Там морозно и темно.

Вот и тихо стало в доме.
Так лежал я в полудрёме,
Находя в Шекспира томе
Очень звучные слова.
Вдруг увидел: на балконе,
В нашем Киевском районе,
Ворон, словно вор в законе,
Сел на бюст Толстого Льва.

Это мистика, ей-богу.
Птица вызвала тревогу.
Сочинить ли ей эклогу?
Не чинила бы вреда!
Иль махнуть рукою: «Кыш ты!
Ворон! Проклят будь ты трижды!
Слушай, скоро ль улетишь ты?»
Он в ответ мне: «Никогда!»

— Значит, я к тебе привязан
И тебя любить обязан?
Боже, кем я так наказан?
Бред какой-то! Ерунда!
Завершай скорей беседу!
Паспорт выдадут мне в среду —
Я в Америку поеду?
Ворон крикнул: «Никогда!

Оболванен ты до жути:
Ведь она с тобою шутит!
Суждено тебе в закуте
Жить не месяцы — года!
Ты какой-то шмарой бредишь?
С ней вареников не слепишь!
Никуда ты не уедешь.
Понимаешь? Никогда!»

— Что ж, спасибо, вещий Ворон,
За подсказок целый ворох!
Зря, как видно, тратил порох.
Значит, взорван чувств собор?
Отослать стихи ей, что ли,
Где плыву я с ней в гондоле,
Чтоб не знать сердечной боли?
Ворон крикнул: «Nevermore!

Позабудь её сейчас же! —
Ворон был чернее сажи.
Находясь как бы на страже,
Вёл со мною разговор, —
Не встречайся больше с нею,
Позабудь, как ахинею.
Лучше думай про Гвинею.
Не печалься! Nevermore!»

— Почитать, быть может, Пруста?..
Не слетает Ворон с бюста
Льва Толстого: как лангуста,
Прицепился возле штор.
Лев Толстой заплакал вроде:
— Что ж вы, демон, лоб мне трёте? —
И пропел, как Паваротти,
Чёрный дьявол: «Nevermore!»

>Я сегодня влюблён в этот вечер.

«Я сегодня влюблён в этот вечер».
Так Есенин Серёжа писал.
Может, звёзды горели, как свечи,
Иль затеяла ночь карнавал?

И кружились, возможно, созвездья
Под фонарным сияньем луны.
Получил от Есенина весть я:
Любит вечер он вместо жены.

Вспоминаю стихи его снова
Про манящую розовость вод.
А луна, пишет он, что корова,
Тихо сено под ивой жуёт.

Эти строчки я снова читаю —
И улыбка приходит ко мне:
Посылает он бабочек стаю,
Как отряд космонавтов, к Луне.

О таком не поведаешь в прозе.
Это ж чувств сокровенный полёт!
Лезет ветер под блузу к берёзе.
Вечер. Пруд. Восемнадцатый год.

Рад, конечно, я с классиком встрече,
Но поспорить с поэтом не прочь.
Пусть Есенин любил только вечер,
Я ж влюбился в одесскую ночь.

Хоть и сложна затея эта,
Криминалист опять готов
Сорвать с великого поэта
Сусальной лжи густой покров.

В борьбе за истину неистов!
Слежу за мимикой лица:
Мой друг Евгений Черносвитов
Стоит за Правду до конца!

— Не все ль поэты убиенны? —
Спросил Евгений горячо. —
Ах, Пушкин… Лермонтов… Есенин…
Шукшин… Высоцкий… Кто ещё?..

Хочу и я, чтоб цепь такая
Навек — совсем! — оборвалась.
И я кричу, убийц ругая:
«Пусть киллерство теряет власть!»

Сумеет этого добиться
Мой друг: он — Человек-скала!
И я кричу: «Позор убийцам,
А Черносвитову — хвала!»

Открытое письмо московскому
профессору Александру МАСЛОВУ

Есенина Серёжу не обидели?!
Я ненавижу Ваш истошный вой!
Как будто Вы и в самом деле видели,
Как в петлю влез Есенин головой.

Профессор! Расскажите, в чём же дело?
Кто ж черепок Есенину разбил?
Избить само себя сумело тело?
Такое ляпнет разве что дебил.

Такого не найдёте даже в мифах —
Как эту чушь вместить смогла башка?
Что толку — в изысканиях фальшивых,
Торчащих, будто шило из мешка?

Профессор, поклянитесь хоть на Библии,
Что не ханжа Вы и не лицемер!
Мешало ли кому-то место гибели?
Так почему взорвали «Англетер»?

Перед враньём Вы хоть молились Богу?
Смотрели ль, как мерцают свеч огни?
Ни пуля, ни петля сказать не могут,
Кто их придумал в роковые дни.

Самоубийству учинив овацию,
Враньё, как из ведра, льёт Сатана.
А почему б не сделать эксгумацию?
Каким властям не выгодна она?!

Когда ж Ваш миф окажется развеянным:
Поэты, дескать, мрут, себя губя?..
Была ль петля сварганена Есениным?
Стрелял ли Маяковский сам в себя?

В те дни, когда поэта убивали,
В Москве работал съезд ВКП(б).
Но чтоб не знать подробностей печали,
Молчать должны архивы КГБ.

Состава преступления не видно,
Эксперты все и слепы, и глухи.
Коль ничего не видно, то не стыдно,
Но Путину я передам стихи.

Летят к нему мои слова, как птицы,
И в небе раздаётся крыльев свист:
«Удар по лбу — клеймо самоубийцы?
Сергей Есенин, значит, — мазохист?!»

Вопросом никого я не обидел?
Вновь Путина ответить я молю:
«Погибшего в петле никто не видел,
Но кто ж засунул голову в петлю?»

Смерть пришла по какому методу?
Кто сварил из побасенок суп?
В пятом номере «Англетера» тут
Обнаружен Есенина труп.

Не иначе, с поэтом расправились
Хитроумных смертей мастера.
Смерть пришла? По какому правилу?
Кто ж решил, что прийти ей пора?

Почему-то никто не всхлипывал:
«Нет поэта на нашей земле».
Было самоубийство липовым,
Хоть висел он как будто в петле.

Подплыла к «Англетеру» пиранья.
Это значит, что быть беде.
Кто там кровью писал: «До свиданья»?..
До какого свиданья и где?..

Врут, что бледен он был, как пугало.
Врут про выцветший лён волос.
Врут, что будто лицо опухло
И краснел, как у пьяницы, нос.

Ах, как часто мы верим пиратам,
Для поэта плетущим лассо!
И когда же откроется правда?!
Льётся ложь, как ликёр кюрасо*.

Кто мерял? Не было сноровки?
Какой была длина верёвки,
Или ремня от чемодана?
Всё так загадочно и странно.

Два метра? Больше или меньше?
Не знает этого и леший.
Куда ж исчезла данных база?
Верёвка — не длинней туаза*?

Хочу спросить я, удивлён:
Есенин — Франсуа Вийон?
Ах, как он пел! И что за голос!
А цвет волос — как спелый колос...

Какие же бандиты-черти
Певца приговорили к смерти?
И вновь терзает сердце боль:
Казнён поэзии король.

Его казнили в «Англетере»?
В ту казнь закрыты были двери.
Блестит поэзии корона.
Исчезли и следы Вийона.

Как это мерзостно и гадко,
Когда и жизнь, и смерть — загадка.
Путь к истине зарыт в могиле.
Искать нам правду запретили?

И вот — тупик, где нет закона
В Есенине — судьба Вийона.

Вновь, кусающий губы, я
Сам себя вопрошал:
«Полный сил, жизнелюбия,
Он о смерти мечтал?»
Шёл декабрь к финалу,
Новый год — на носу.
Что же кровью писал он?
Мысль о смерти — в мозгу?
Жаль, не видел те вены я.
Что-то там — от пиратства.
Кто навесил на гения
Ярлыки хулиганства?
Был одним он из пьяниц?
Алкоголикам брат?
Наркоман, тунеядец,
Погружённый в разврат?
Было это зимою.
Это тайны пример.
В ночь на двадцать восьмое
Что узнал «Англетер»?
Мне спросить Музой велено,
Ржут мои все пегасы:
Кто ж повесил Есенина
На трубе теплотрассы?
Кто тянул виски с содовой?
Кто пил молча коньяк?
Кто лицо изуродовал?
Кто поставил синяк?
Стих кому-то не нравился?
Кто ж сдружился с бедой?
Кто ж так подло расправился
С головой золотой?
Поединок с эпохой?
Что за чёртов секрет?
Гибель стала далёкой —
Близким стал нам Поэт!

Красив он очень, безусловно.
Смотрю на фото. Что за лик!
Фарфоровая кукла словно.
И сколько выпущено книг!

Болтают есениноведы,
Мол, он хотел лежать в гробу,
Себя во все толкая беды,
С петлёй связав свою судьбу.

Стремился ли к тому поступку
Иль смерть нашли ему враги?
Сергей Есенин курит трубку.
Глаза горят, как светляки.

Сумел оставить это фото
Нам Наппельбаум Моисей.
Но вешаться была ль охота?
Не дорожил судьбой своей?

Как Бах, Марк Твен и Пётр Первый,
О жизни он мечтал, куря.
Стальные у Сергея нервы.
Повесился? Судачат зря.

Витийствовал мудрец один,
Мол, изучил он всё, как сыщик:
Влияет, дескать, никотин
На то, чтоб в петлю лез курильщик.

Ах, сплетники! Болтать негоже
О том, каким он был, финал.
Курил и Пушкин трубку тоже,
Но сам себя не убивал.

Профессору Евгению Васильевичу
ЧЕРНОСВИТОВУ, автору книги
«Формула смерти» (М., 2004)
посвящаю

>Как же смерть?

Прощай, Природы кружево!
Я стану картой битой.
Петля для шеи скручена
Тайпана ядовитей.

Промчалась жизни конница,
Вдруг оглушив, как палка.
Писал стихи легко я так,
Как в речке конь плескался.

Прошляплены все козыри,
И выжить шансов мало.
Лишь выткался на озере
Рассвет парчою алой.

Уж мне не кавальдоснуться,
Навряд ли заликёрюсь,
Но жизнь любил я до смерти,
Плывя по ней линкором.

Усну последним вечером,
Всех лярв забуду лица.
Мне не хватает вечности,
Чтоб смог опохмелиться.

Услышу ли, как, лязгая,
Скрежещет боль в могиле,
Как плачет Бениславская:
«Есенина убили!»?

Лежу я на Ваганьковском,
Не выраженный в слове, —
И слышится, как Галочка
Свой пистолет готовит.

Грохочет сердце молотом,
Её любовь печаля.
Волос живое золото
Забыть не в силах Галя.

О, Галочка Артуровна!
Смерть не страшна ль в атаке,
Где пятна снега бурого
Цветут, как в поле маки?..

Проглочен я, как капсула,
Иль, как граната, взорван,
Но жизнь вся в бездну канула.
Слеза туманит взор мне.

Тигрицей-смертью сожранный,
Я крепко сплю в могиле.
Мне дали ранг усопшего,
Кончиной наградили.

Костями смерть заклацала.
Навек закрылись веки.
Поминки состоятся ли,
Мне не узнать вовеки.

Срочно позвонил из «Англетера»
На квартиру к автору чекист:
«Слушай, тут такая атмосфера —
Приготовь бумаги белой лист!

Срочно еду я сейчас в больницу.
Донорская кровь стихам нужна,
Кровью нужно заполнять страницу.
Вся эта история страшна.

— Рад стараться! Понял всё прекрасно.
Сочиню я про печаль бровей.
Конкурент убит мой не напрасно.
Эх, найти бы рифму поновей!..

«До свиданья, друг мой, до свиданья!..»
Кто ж строку ту, чёрт возьми, писал?
Воздаю тому поэту дань я,
За искусство ставлю высший балл!

До сих пор никем ведь не оценен
Тот шедевр великого вранья.
Ходят слухи: стих писал Есенин,
В венах кровь взамен чернил храня.

Мифом кто-то украшал потерю,
Дескать, сам повесился, адью!
«Пред-на-зна-чен-ное»?.. Нет, не верю
В канцелярскую галиматью!

На чернила кровь пустил он снова.
Версия поёт, как соловей.
В нашей жизни лгать совсем не ново,
Но и тихо хныкать не новей.

#На смерть Айседоры Дункан
Это в Ницце случилось. Кому же вечерний асфальт
в сентябре раскалённым казался от позднего солнца?
Пишет Шнейдер Илюша, что после трагедии шаль,
дабы голову освободить, разрезать лишь придётся.

Коль хотите, судите меня, но ведь это враньё —
может, кто-то петлю Айседоре на шею накинул?
Кто ж охоту при помощи шали открыл на неё?
Кто и с целью какой информацию эту подкинул?

С распластавшейся птицей, читал я, багряная шаль
с голубыми китайскими астрами тихо скользнула
по плечу Айседоры — о, боже, какая печаль! —
и, за горло схватив, к колесу её вдруг потянула.

Айседора погибла в открытом спортивном авто?
Кто ж сидел за рулём в тот трагический миг, любопытно.
Эту страшную смерть, знать хотелось бы, видел ли кто?
Или это легенда придумана кем-то, как видно?

Айседора Дункан… Ей хотелось, я думаю, жить.
А не вздумал ли кто-то коварно расправиться с нею?
Мог ли шарф проскользнуть к колесу и её задушить,
резко дёрнув известную эту плясунью за шею?

Не расскажут и дикой, нелепой фантазии сны,
как внезапно погибнуть могла Айседора в машине.
И какой же, представьте, был шёлковый шарфик длины,
чтобы голову мог притянуть вдруг к резиновой шине?

Пишут в книгах: Дункан, отправляясь на вечный покой,
шарф накинув на плечи, уселась в авто, как в карету,
улыбаясь, прощально кому-то махнула рукой
и сказала: «Адью, о друзья мои, к славе я еду!»

Письмо пишу я. Здравствуй, Айседора!
Прошу принять посмертные слова.
Я знаю, что про нас немало вздора
Вновь мелет, словно мельница, молва.

Любимая моя Айседорася!
Все наши дни развеялись, как дым.
Ты извини, что я с тобой ругался,
Меня ж дразнили мужем молодым.

Прекрасно знаешь ты: меня убили,
Но разглашать нам тайну ни к чему.
Меня — петлёй, тебя — автомобилем.
Кому-то мы мешали. Почему?

Куда ни глянь, по-ленински грызётся
За власть Советов каждый, как шакал.
За что меня не любит Лейба Троцкий?
Дорог ему я не перебегал.

Ты знаешь, так судьба меня пинала,
Что выхода, казалось, просто нет.
А всё же нас любовь соединяла,
Хоть я моложе на пятнадцать лет.

Пусть я на белом света жил недолго,
Но счастлив, что любила ты меня.
Надеюсь, что не будет кривотолков
По поводу взаимного огня.

Всю жизнь мечтая про тебя, колдунью,
С тобой по свету мысленно кружу.
Люблю тебя, великую плясунью!
Я нынче на Ваганьковском лежу.

Письмо пишу тебе я, Айседора,
Зачем ты отказалась от пальто?
Ты сбрось свой красный шарф, смени шофёра
Иль отмени поездку на авто!

О, Айседора, ты достойна гимна!
Ах, как же так? Тебе не повезло.
Недавно я узнал, что ты погибла
Нелепо так, нечаянно и зло.

Искала не меня ль в багряном шарфе?
Ты обманула лучше бы судьбу!
Тебе бы танцевать, играть не арфе!
Не верю я, что ты лежишь в гробу.

От горьких мыслей никуда не деться.
Здесь, на Ваганьковском, идёт молва,
Будто на край автомобильной дверцы
Твоя упала резко голова.

Смеркается. Зажёг здесь кто-то свечи
В ось колеса твой алый шарф попал
И, затянувшись, шею изувечил?
Неужто смерть теперь справляет бал?

Письмо тебе пишу я, Айседора.
Хоть это фантастично, но пишу.
Какая нас разнять сумела ссора,
Я, кажется, ума не приложу.

Московский ветер задувает свечи.
И хоть талант уже давно исчез,
Туда, где обрела покой ты вечный,
Пишу тебе. В Париж. На Пер-Лашез.

>Умер звонкий забулдыга подмастерье...

Маяковский! Вы в своём уме ли?
Не скажу, что Вы — большая дрянь,
Хоть и на убитого посмели
Вы наворотить такую брань.

Почему? Зачем? Нужна интрига?
Или вставил кто-то в зад сверло?
Если уж Есенин — забулдыга,
То скажу, что Вы, мой друг, — мурло.

Прёте Вы куда? В кого впиваетесь?
Не поэт Вы: Ваше слово — тиф!
Вы поэтом только называетесь,
Помахавший нам флажками рифм.

Маяковский, Ваше имя не рассоплено —
Лишь расплёвано да расхаркано,
Мраморной лишь слизью размусолено,
И слюнявит Ваше имя Партия.

Не пора спросить бы эту умницу:
— Маяковский — это ли не погань?
Маяковский — это кто? Не уникум,
Свистом оглушённый в душу бога?

Дрянь пока что мало поредела.
Не нашли пока ещё в петле
Или с выстрелом из парабеллума
Маяковского бессмертный интеллект.

Обнаружат — дать могу поруку! —
И сотрут мерзавца в порошок
За того, кто резал, дескать, руку,
За костей есенинских «мешок».

И не нужно на меня коситься!
На конюшне ржать Вам, краснобай!
Вы певца не стоите мизинца!
Хавайте стихи мои! Гуд бай!

>Стала чернильницей вскрытая вена.

На сайт стихов наткнувшись в Интернете,
Я новость про Есенина открыл:
Шарга Людмила пишет о поэте
Как об изобретателе чернил.

Гулять не нужно с мыслями по роще.
В гостиницу прийдя, решил поэт:
Изобрести чернила даже проще,
Чем выдумать простой велосипед.

И сразу же спросил «изобретатель»
Так, что вопрос сдавил, будто хомут:
«Чернила не как реки на закате ль
По венам и артериям текут?»

Нож взрезал вены — как укус комарика —
Поэт от боли даже не заныл.
Есенинские вены стали фабрикой
По производству пурпурных чернил.

Такое вот культурное явление
Возникло вдруг во всей своей красе:
Налажено чернил изготовление,
Чтоб мы о том стихи читали все.

Никем поэта жизнь, мол, не нарушена,
Мол, у поэта не было врага.
И эксгумаций никаких не нужно:
Всё знает наша Людочка Шарга.

#Галине Иосифовне Бык­Серебряковой

Я не знал таких осатанений —
Книга это иль собачий лай?
Синий том ужасных сочинений
Мне попался в руки невзначай.

Не хотелось мне читать такого —
Кто навесил на уши лапшу?
Прикуси язык, Серебрякова,
Не позорь Есенина, прошу!

Это приступ лжи, и ты — в припадке?
Взгляд уж больно у тебя косой.
Пишешь ты, мол, раздражают пятки
Балерины тучной и босой.

Что ты мелешь? Что за разговоры?
Ведь слова замешаны на лжи.
Ты не стоишь пятки Айседоры!
Пятки лучше Брежневу лижи!

Можно только удивляться вздору.
Жаль, что издают такую шваль!
Видела ли ты, как Айседору
Удушила гибельная шаль?

На плетень опять наводишь тени.
Нет, не очерк это, а провал!
Врёшь, Серебрякова! Нет, Есенин
Горловой чахоткой не страдал!

Речь твоя на правду не похожа.
Твой рассказ — узоры клеветы.
Врёшь: ведь не просил тебя Серёжа,
Чтоб стихи его читала ты!

Извини, но лгать я не умею.
Так что очень непонятно мне,
Как ты умудрилась видеть шею,
Что была обёрнута кашне?

Где твоих воспоминаний грани?
Ведь они не стоят ни гроша.
Если у него болезнь гортани,
То давно больна твоя душа.

Врёшь, Галина, врёшь ты, несомненно,
Потому что знаешь ведь сама:
Не страдал агонией Есенин —
У тебя агония ума.

Знаешь, как Есенина не стало?
Ты — одна ведь из его врагов!
Наглая! Не лезь под одеяло
Искренних есенинских стихов!

Разлука — дорога к унынию,
когда ты не в меру угрюм.
Разлука — чеснок с полынью,
а встреча — халва, изюм.

Разлука — отрава, поганка,
а встреча — калитка в эдем.
Разлука — с горчицею банка,
а встреча — клубничный джем.

Разлука — унылая рожа,
а встреча — улыбка и лад.
Разлука на редьку похожа,
а встреча — на шоколад.

Разлука — в бутылке уксус,
а встреча — бокал с вином,
мускат, мумиё и мускус,
сирени костёр под окном.

Разлука — три пуда соли
и горстка вчерашней лапши,
хандра и сердечные боли,
а встреча — восторг души.

Разлука — минор перронный
в аккордах озёрных глаз,
Бетховена марш похоронный,
а встреча — Штрауса вальс.

Разлука, как стынь, ознобна,
а встреча огнём ворожит.
Разлука смерти подобна,
а встреча — лишь жажде жить!

Бегу, я помню, по аллее.
Над морем сноп огня растёт.
Я сторожил в Морском музее
Не день, не два, а целый год.

Я брал с собой взамен обедов
Горбушку хлеба, масло к ней.
Моё хозяйство — сто макетов
Сквозь зал плывущих кораблей.

Директор, помню, тараторит
(Мне не забыть тот разговор):
«Смотрите, чтоб на территорию
Случайно не ворвался вор!

Записывайте чётко даты,
Чтоб знать приёмы-сдачи смен,
Чтоб из музея экспонаты
Не уплыли сквозь толщи стен!»

Дверь закрывал я на запоры,
Потом стихи писал в тетрадь
О встречах, скажем, Айседоры
С Есениным, чтоб не соврать,

Или о том, как звёзды йодом
Щемяще пахли над волной,
О том, как был я мореходом
И что произошло со мной.

И были звёздами в тот вечер
Просторы чувств освещены…
Ну а директорские речи
Мне были все до ветчины.

Звезда качалась у причала
И, словно кто-то из родни,
Шептала тихо: «Не печалься
И не скучай, мой друг Яни!..»

Росла, напоминая вату,
Тумана горная гряда.
Напарнику сдавал я вахту,
Расписывался. И — айда!

Встречать рассветы было счастьем.
Душа звенела, как собор,
Когда в поэта превращался
Музейной полночью вахтёр.

Не прачкою ли склонилась
луна над корытом заводи,
чтоб выстирать те штаны,
что небу дарил Маяковский?..
Нет, буду писать иначе:
ползла черепахой лунища
по задумчиво-сумрачной туче.
Но сказал мой знакомый, что это
ящерица прогуливается
по огороду облака,
хоть в ней я не видел юркости
ящериц тех, что на кладбище
меж расщелин могил мелькали,
прячась в траву забвения…
Луна золотой лягушкою
казалась Сергею Есенину
и младенцем, и кобылицею;
то яйцом, то шапкою деда,
то колоколом небес…
Сейчас написать захотелось мне
что-нибудь очень заумное,
а всё-таки получается,
что строчки мои логичны.
Сравню ли луну с монетою,
с медалью или подсолнухом,
с медузою или камбалой,
с колесом электрички мчащейся,
со сковородкой, яичницей
иль, скажем, кольцом обручальным,
с циферблатом, утратившим стрелки, —
ей всё почему-то подходит.
И блокнот мой пахнет луною.
Неужели поэтом стал я?..

Хочу сказать вам откровенно:
Мне тошно от телесетей.
Звонили мы одновременно:
Она звонила мне, я — ей.

Она мой номер набирала
В тот час, когда я ей звонил.
От ожиданий мысль сгорала.
Не дозвонился — был уныл.

У нас желанья обоюдные:
Я — ей, она ж звонила мне,
Какие тут проблемы трудные?
Нельзя ли их решить вполне?

Звонит она мне дни и ночи,
Я ей и день, и ночь звоню
Так, что звонить уж нету мочи.
Понятно это и коню.

В чём дело? Не найду секрета,
И нам друг друга не найти.
Звонки летят, встречаясь где-то,
Наверное, на полпути.

Скажите мне, не прав ли разве я?
Куда девалась связи нить?
Ведь нас — какое безобразие! —
Никто не смог соединить.

#Песенка продавца «Рекламы»

Сегодня программу для телика вам предлагаю —
Купите газету, покамест не поздно, сейчас!
Найдёте вы в ней и «Куплю», и «Продам», и «Меняю»,
А также «Знакомство», способное радовать вас.

Тут есть гороскоп. Здесь и связи с богатой конторой.
Услугами пользуйтесь, дабы сиять и цвести!
Вот вам Клеопатра, царица Египта, с которой
Вы сможете до смерти сладкую ночь провести!

Газета расскажет про курс иностранной валюты,
Про цены, что нынче гуляют по рынку «Привоз».
Купите газету! Не стоит терять ни минуты,
Иначе вся жизнь, словно поезд, пойдёт под откос!

>Газетчики надрывались:

Буду ль в электричке я продавать газеты,
Это ж от правительства жаркие приветы!
«Факты» покупайте вы! Покупайте «Факты»!
Лишь прочтёшь — почувствуешь, как вступаешь в брак ты
С девой-журналистикой очень симпатичной —
Называют зря её девкою публичной!
Покупайте «Бабушку»! Нет души добрее!
Передать мне можете пятьдесят копеек!
Как продам газеты все — накоплю бумаги,
Чтоб слова шутили там,
Словно в цирке маги.
Двадцать гривен дочке дам, чтоб в кино сходила.
Вот ещё газета есть: «Тайной власти сила».
Купите газету вы — Бог пошлёт удачу.
Хорошо. Пожалуйста, получите сдачу!

Легко ль газеты продавать?
Встаю я в шесть часов утра.
Хоть и охота подремать,
Но на трамвай бежать пора.

Не заалел ещё рассвет,
А я, будто в селе петух,
Пою:
— Купите «Власть планет»,
«Сегодня», «Факты», «Лизу», «Юг»!..

Без отдыха хожу весь день.
Тоскливо стало на душе.
И кажется, за мной, как тень,
Старуха-смерть следит уже.

— Эй, Смерть? Умеешь ли читать?
Чего пристала? Отвяжись!
За мной не надо наблюдать!
Я продаю газету «Жизнь»!

Неси, коль хочешь мне помочь:
Вот «Публика», а вот «МК».
Чего насупилась, как ночь?
Что? Не под силу? Ну, пока!

Орех я расколол щипцами —
Бежит оттуда Муравей
И мне кричит: «Я с подлецами
Жить не намерен! Ты — злодей!..»

— Прости, но я совсем не знал,
Что ты живёшь в орехе этом.
Орех мне Яша Курдин дал.
Ты, кажется, дружил с поэтом?

«Да, Яша — неплохой поэт,
Но дал тебе, как видно, сдуру
Орех — мой славный кабинет,
Где я творил литературу.

Я тоже ведь стихи пишу.
В Орехиздате вышла книжка».
— А ну-ка, почитай, прошу!..
И другом стал мне Муравьишка.

>Быть знаменитым некрасиво…

Я с Борисом, ей-богу, согласен.
Отдохнуть от успехов хочу:
Каждый день в этой жизни прекрасен,
Не подверженный славы лучу!

Предо мной столько жаждущих взоров,
Что и отдыха нет мне ни дня.
«Ручка вот! Вы мне дайте автограф!
Назовите тут Ксюшей меня!..»

Только кончил… Автограф для Светы.
А теперь — и про Викину стать:
«Знаю, Вика, Вы — символ победы,
Не хотите ль секс-символом стать?»

«Чудный стих! Украшенье журнала!
И откуда у вас этот дар?..»
«Здесь я строчки не ваши ль читала,
Будто вы не слабей, чем Ронсар?..»

Никакой, чёрт возьми, передышки!
Ах, нашёлся бы круглый дурак,
Чтоб мои рвал от зависти книжки
И орал: «Всё не так, всё не так!»

Я глаза не мозолю подонку.
Славы б вовсе не знать хорошо,
Чтоб никто не кричал мне вдогонку:
«Эй, смотрите! Вон гений пошёл!»

Ни зимою не нужно, ни летом
В адрес мой панегирики петь.
Я хочу неизвестным поэтом
В электричке бесславно сидеть.

Было б только мне необходимо
Подчеркнуть: графоман всюду прав.
Жажду я, чтоб прохожие мимо
Проходили, меня не узнав.

Я ж — не рыба! О, милая Муза!
Не лови ты меня в славы сеть!
Нимб я сразу же выброшу в мусор,
Если даже предложишь надеть.

Слава душу поэта не кормит!
Ей нужны и отрада, и грусть!
Пульс мой ровен, давление в норме,
Гриппа, насморка я не боюсь.

Хоть не слон я, но лают же моськи,
Возжелав побраниться со мной.
Я ж смеюсь, как ребёнок от соски,
Отвыкая от славы душой.

Красиво быть совсем незнаменитым.
Лишь это поднимает в апогей!
Давно уж знаменитыми забиты
Все словари — как в бочке их сельдей!

Я мерзкое тщеславье отвергаю.
И рад: незнаменитый я пиит!
И в сотый раз, счастливец, повторяю:
Тем знаменит я, что незнаменит!

Я отвечаю на любые сплетни.
Как солнце в небе, я свечусь, живой,
И прохожу, струясь, как дождик летний,
По тротуарам и по мостовой.

Ведь знаменитость — вовсе не в шумихе,
А только там, где виден стыд и срам.
В сумбурной голове, в неразберихе,
Где ералаш, анархия, бедлам.

Ныряя, как нырнёт в туманы местность,
Успех ещё в зародыше губя,
Как в море, я бросаюсь в неизвестность,
Чтоб спрятать в ней, известного, себя!

Всегда я жажду только поражений.
Любуйтесь: я — совсем не идеал,
Счастливый тем, что, как безвестный гений,
В тома энциклопедий не попал!

>Будем как солнце!

Опять залился лаем горизонт,
Как будто лай из космоса несётся.
«Как солнце будем!» — говорил Бальмонт.
Ошибся он: ведь ты уже как Солнце!

И я, как Маяковский, чай с тобой
С вареньем сладким пью у самовара.
Собачий лай играет, как гобой,
И плачет семиструнная гитара.

Я вижу и во сне твои черты,
И сердце встрече этой очень радо.
И чудится: ночное солнце ты,
Хотя с тобою света мне не надо.

У солнца лозунг есть — светить всегда! —
И в солнца партию вступить могу я.
Пусть Анненский писал, что ты — звезда,
Всем сердцем дерзко выкрикнуть хочу я:

— Ты — Солнце для меня! Ты — мой кумир!
Любимая! С тобой встречаю утро я.
Спроси, зачем пришёл я в этот мир, —
Чтоб видеть это Солнце светлокудрое!

Как разгадать сумел я под луной:
В тебе лишь наслажденья настоящие!
О, если б ты всегда была со мной,
Я б Солнце целовал в уста горящие!

Писал в стихах Бальмонт: «Как солнце будем!» —
Какое солнце? С пятнами иль без,
Лежащее на неба синем блюде,
Как мёда капля, как деликатес?

Читал я: есть, мол, и на солнце пятна.
Не боги обжигают, мол, горшки.
«Ах, что за тема!» — думаю и жадно
Берусь об этом сочинять стишки.

И вот я окунул перо в чернила,
Раскрыл на всякий случай и пенал.
Так значит, репутацию светила,
Как платье Клинтон, кто-то запятнал?

А виноваты в этом журналисты:
Ведь есть же и других немало тем!
Пример? Чисты ли, скажем, трубочисты?
У них, наверно, пятен нет совсем?

Я запретил бы всем корреспондентам
Писать о том, что солнце стало злом.
Светило я земшара президентом
Назвать хотел бы или королём!

Передо мной раскрытая тетрадка.
Скажу про солнце, трепетно дыша:
Оно — дождя златая лихорадка,
Вселенной всей и око, и душа.

Был я парень характера смелого,
Утверждал: «Стать известным пора».
Популярность Андрея Белого
Не давала мне спать до утра.

Символистом закоренелым
Стать хотелось, что было сил.
А ведь Белый был тоже не Белым —
Он Борисом Бугаевым был.

От стихов становясь обалделым,
Я без них не дышал ни дня
И хотел, чтобы прозвищем белым
Все вокруг величали меня.

Псевдоним тот носил я, как собственность,
В символическом слове «поэт».
Полным синтезом ярких способностей
Почитался тогда белый цвет.

И хотелось всем сердцем, до боли,
Чтобы, мой лишь заметив блокнот,
Все кричали: «У Белого Толи
Изумительно стих поёт!»

Загораться я мог, как спичка,
И хотелось мне (был так лих),
Чтоб моя эта белая кличка
Воплощала не белый мой стих.

Ах, какой же я был чернокудрый!
«Целый мир очерню!» — говорил.
Кто ж мне голову белой пудрой
Иль нетающим снегом покрыл?

Обладаю характером вздорным.
И рождается из-под пера:
«Я желаю, как прежде, быть чёрным!».
Но не скрыть седины серебра.

Здесь воздух имя Лермонтова носит,
И стих мой лёгкий, словно дым, парит.
Опять моя здесь муза плодоносит —
И весело хохочут дети рифм.

Даёт глазам и сердцу пищу лира.
Устраивают рифмы здесь балы.
Как лучшие сонеты у Шекспира,
Здесь все пронумерованы столы.

Среди тарелок, чашек и улыбок
Витают официантки предо мной,
И, словно ива, стан у каждой гибок.
А за обрывом, над морской волной,

Кричит и стонет чайка белокрылая:
«Тебя зовёт, о Яни, муза милая!»

Здравствуй, Сальвадорчик мой, чёрно-белый кот!
Здравствуй, спинка чёрная, беленький живот!
Что ж ты, гладя брюки мне, трёшь пушистый бок?
Хочешь хлеба, милый мой? Вот тебе кусок.

Здравствуй, морда чёрная, море черноты!
Как родного брата мне вдруг напомнил ты!
Мотоцикл унёс его в вечность, в никуда.
Трауром повеяло от тебя, кота.

Смотришь виновато ты и прощально так.
Блещет шерсть агатово, будто чёрный лак.
Ус торчит взъерошено — им врагов коли!
По усам ты — вылитый Сальвадор Дали.

Ноет бабка вредная: «Сумасшедший дом!
Что за безобразие! Дружит он с котом!»
Возгласы старушечьи — как сто тысяч жал:
«Разбросался хлебом он — тем, что вздорожал!»

Ты ж не бойся, милый мой, никаких старух,
Хоть и злоба, может быть, бьёт нас, как обух.
И не дрейфь, мы выскочим из пучины зла!
Купим хлеб, хоть пенсия чересчур мала.

Я по аллее санатория
Вчера у ели проходил —
И обнаружил на просторе я
Кота худого. Был он мил.

И я сказал ему: «Усатый
Ты, словно Сальвадор Дали,
Однако слишком тощеватый,
Хоть кухня тут и невдали.

Тебя, смотри, я угощаю!» —
И бросил я ему под куст
Тот, что себе оставил к чаю,
С изюмом кекса вкусный кус.

Мяукнул Сальвадор с презрением:
«Спасибо, Ян, за дар такой,
Но я… с моим пищеварением…
Питаюсь только колбасой».

>Мой кот, как радиоприёмник,

Трещит мой диван. Не у кисы ль
Движок? Не могу я найти —
Как будто мотор или дизель
В кошачьей трепещет груди.

Гудит, как электросчётчик,
В ночной тишине до зари.
Прислушайся — что за моторчик
Работает в кошке — внутри?

Тут нет никакого секрета —
Вибрирует шерсти моток,
Мурлычет энергия света —
И в шерсти рождается ток.

Зачем тот мотор нужен кошке?
Чтоб электросвет добывать,
Чтоб ночью на тёмной дорожке
Две лампочки глаз зажигать!

Я думаю, и ты подвержен стрессу,
Хотя, наверное, и смел, и горд.
Тебя хотят убить? Бросай Одессу,
Хватай такси и мчись в аэропорт!

Тебя ж убьют, как на охоте лося.
Ты — не объект охоты, не бекас!
Ты должен жить! О Мэйпл, подвохов бойся!
Скорей бери билет и мчись в Техас!

Всё брось! Уйди! Хоть уплыви на барже,
Но проливать тебе не стоит кровь!
Пойми, о Мэйпл, на сорок лет ты старше!
Какая ж тут, прости меня, любовь?

Кому же ты писал свои записки?
У подлецов найти пытался честь?..
Жаль, не пишу стихов я по-английски,
И строк моих не сможешь ты прочесть.

>The dead hand clasped a letter.

I guess, you’re, too subjected to all stresses.
Though being brave and proud, — yet you ought
To leave the dangerous for you Odessa?
To vetch a taxi and to run the aero port!

They want to kill you as an elk or deer,
But you are not an object for the hunting.
Yes, you must live! For baseness must have fear,
Rush at full speed to Texas, to your country!

Make off by plane, on barge or just on foot.
You must not shed your blood: she is not worth it.
You’re forty years senior to her, so you should
Just to perceive it isn’t love, oh, is it?

Who did you write your notes, to what persons?
You thought the villains had sem honor? Alas, you did!
I’m sorry not in English are my verses
And you will not be able them to read.

>Я ПАМЯТНИК ТЕБЕ ВОЗДВИГНУЛ...

Вы, сыне, отошли в предел иной...
Я мню — по оставленьи сих заметок,
Вы, взяв такси, отправились, стрессной,
На ...самолет, проклявши одесситок.

Да, одесситка, мистер, дочь моя,
Что там о ней (вдове) ни полагайте.
Вас с нами нет, опять она ничья!
Но «дела» ей и мне за то не шейте!

Сбегайте на Хароне иль пешком —
Мы Вашу память с Вами похороним.
Вы — старый хрен с набитым кошельком,
Так долго плакать мы о Вас не будем!

>За окнами люстры коробило тифом,

Катаев нам строчки о ленинском гробе
Строчил без унынья и лени
О том, что у мёртвого пусто в утробе.
Стихи диктовал ему Ленин?

Задолго ещё до «Забвенья травы» я
Словами поэзии бредил.
«Кардиф» — что за слово? Его я впервые
В стихах у Катаева встретил.

Оно рифмовалось со смертью и тифом,
И было в нём что-то от воска,
Где траур не крепом лежал, а кардифом
Близ трупа без сердца и мозга.

Был словом безвестным я словно распорот.
Кардифом, казалось, был саван,
А может быть, думал я, это был город,
Известная в Англии гавань?

Но мне объяснил уголовник-бандюга,
Столкнувшись со мной на перроне:
«Кардиф» — это чёрного хлеба краюха,
Жратва — на тюремном жаргоне.

Возможно, он прав. Как понять по-иному?
И верю я в справку на фене:
Нельзя ж забывать, как в тюрьме по-блатному
Легко разговаривал Ленин!

Хоть ставьте меня за невежество в угол,
«Кардиф» не встречался мне в школе,
Хоть слышал я, будто «кардиф» — это уголь.
Портреты рисуют им, что ли?

Профан я. Куда от невежества деться?
Ведь слова не знаю. Как глупо!
Я вспомнил: по-гречески «кардиа» — «сердце»,
Но вынуто сердце из трупа.

Кардиф — это, может, продукция фирмы?
Загробной, видать, не иначе?
А может быть, просто Катаев для рифмы
То слово к стихам присобачил?

«Буона джиорно!
«Буона джиорно!» —
вот фраза, звучащая,
Словно валторна.
Я с миром здороваюсь
Фразой певучей —
И, кажется, нет уже
Вроде бы лучшей.
Мне слышится в звуках
Мотив богословский.
Слова эти с детства
Любил Паустовский.
Я их повторяю,
Как будто колдую,
Листая ту «Розу»
Его золотую,
В которой любезно
Старик-звездочёт
С Земли на Луну
Унестись нас зовёт.
И я полюбил
Этот возглас
Бесспорно!
«Буона джиорно!
Буона джиорно!»

Втайне плачет небо сонно.
Загрустил мой карандаш.
Лишь не плачет Плаксионов —
Николай Петрович наш.

Сколько ж нужно силы воли?!
Время мчится, как река.
А ему, друзья, всего лишь
Девяносто два годка.

Я варганю стих в тетрадке.
Ведь вокруг полно красы.
Друг живёт со мной в палатке.
Улыбается в усы.

Словно мёд, минуты сладки.
Рифмы занялись игрой.
Друг выходит из палатки —
Умывается зарёй.

Он встречался с Паустовским.
Да, представьте, довелось.
Пахнет мёдом августовским
И прохладой росной Рось.

Мы по Киеву порхаем,
Словно бабочки в лесу.
Об ушедших днях гутарим.
Шевелится Днепр внизу.

Вот и вышел стих — читайте!
Арифметика проста:
Плаксионову — мечтайте! —
Восемь лет ещё до ста!

>Явись, возлюбленная тень...

О том, что Паустовский был поэтом,
Душа моя узнать, конечно, рада,
Но очень жаль мне, что в музее этом
Важнейшего не вижу экспоната.

В любой из строк я слышу море пенья —
Из мрака вздохом иль волной прилива,
О, Константин! С высокого забвенья
Явись — хоть тенью! — в домик у обрыва!

Природа слов была ему опорой.
Словами я любуюсь, как причёской.
Но где альков — кровать та, на которой
Супругами был создан Паустовский?

— О чём ты? — слышу. — Это ж неприлично
И никому не нужно совершенно.
Ведь это ж несерьёзно, нетактично
И маловажно, и третьестепенно...

Что ж, больше не создам подобных строчек —
Не воскресить писателя из мрака.
Я приумолк и сжался весь в комочек,
Как палками побитая собака.

Шагаю, дескать, не по той стезе я —
Осколки фраз летят, как звон посуды.
И старый кот — абориген музея —
Свои пугливо щурит изумруды.